Previous Entry Поделиться
(без темы)
котик
qmarik
я тут последние 5 с чем-то недель занималась в "школе писателей". в воскресенье сдала дипломную работу. была, вообще-то, собой и работой очень недовольна, но сокурсники мои в один голос заявили, что похоже на Мураками в лучшие его годы.

задание было такое: написать детективный рассказ на основе информации из свежей желтой прессы и новостей.
получив его, я села перечитывать этот жж (хоть это совсем не свежая желтая пресса) и наткнулась там на один пост, информацию из которого мне очень захотелось использовать. новости прошлой недели я тоже, в итоге, использовала. но вообще, конечно, это не очень детективный рассказ. скорее даже совсем не детективный. да, и, конечно, передавать прямую речь трех англоязычных подростков на русском - это то еще удовольствие. но к тому времени, как я до нее добралась - было поздновато поворачивать назад.




Когда я перешел в 11-й класс, то внезапно обнаружил себя адресатом многочисленных толстых конвертов, содержавших в себе толстые и красочные университетские каталоги и приглашения посетить то или иное высшее учебное заведение. Большинство писем были адресованы мне лично. Я был круглым отличником и меня заранее прочили на роль лучшего выпускника. Хотя до выпускной церемонии оставалось еще 2 учебных года, я уже начал писать черновик свой прощальной речи, с которой мне предстояло выступить перед одноклассниками, учителями и родителями. В нашей пригородной привилегированной школе, где все - от мала до велика, включая меня - выглядели как модели из каталога J.Crew, мне было откровенно скучно. Учеба давалась мне слишком легко, командные виды спорта я всячески презирал, как и всевозможные клубы по интересам. Я выступал за школьную команду по теннису и готовился стать ее капитаном, но обязательные поездки в другие школы на матчи вызывали у меня тоску, и обычно я забивался со своим плеером и очередной сборником детективных рассказов на заднее сиденье автобуса, где меня никто не трогал. Детективы я читал с восьми лет, когда кто-то из друзей родителей подарил мне на день рождения полное собрание рассказов про Шерлока Холмса. В последующие годы я прочитал все приключения Эркюля Пуаро и миссис Марпл, все рассказы про отца Брауна, всего Ниро Вульфа и все дела комиссара Мегрэ. Я проводил с этими книгами все свободные часы и многие из «дел» знал наизусть. Обсудить их, правда, было не с кем. Родители, хотя и всячески поддерживали мой интерес, и, несомненно, сами когда-то читали многое, совершенно не умели со мной разговаривать примерно ни о чем, включая и детективы. Учитель литературы, конечно, знал не только Кристи, но и Честертона, но понятия не имел, кто такой Сименон. Он был милейший старик, один из тех, по кому я скучаю до сих пор, но считал детективы пустой тратой моего и своего времени. У меня было несколько друзей, но связывало нас не чтение, да и вообще мне казалось, что наша дружба больше похожа на брак по расчету, который распадется, как только мы закончим школу и разъедемся по университетам. Короче говоря, школьные годы казались мне утомительной подготовкой к настоящей жизни, которая должна была начаться в университете, и я ждал-не дождался их окончания, скрашивая вечера чтением и просмотром классических британских сериалов по «Би-би-си Америка».

Каталог Университета Миддлсекса сразу привлек мое внимание, потому что пришел не в стандартном белом конверте, а в яркой упаковке, повторявшей дизайн обложки. Миддлсекс очень гордился двумя вещами: архитектурным ансамблем своего кампуса и из года в год рекордным числом студентов со всего мира, которые составляли почти одну пятую от общего числа обучавшихся. На конверте и обложке каталога были одновременно представлены оба повода для гордости – во всех смыслах этого слова разномастная группа студентов валялась с учебниками на траве перед зданием общежития, чей контур вызывал в памяти работы Захи Хадид. Выросший в чересчур благополучном пригороде, окруженный со всех сторон двух и трехэтажными особняками, единственным отличием которых был цвет наличников, количество псевдоколонн и число прилизанных под одну гребенку, я был потрясен и очарован. Мне плевать было на сильные и слабые стороны этого уважаемого учебного заведения, так как я все равно плохо представлял себе, чем я хочу заниматься, но картинка меня заворожила, а каталог поселился на моем прикроватном столике. До выпускного оставалось еще полтора года, но мыслями я был уже в Северной Калифорнии. В том, что я без проблем поступлю в Миддлсекс, сомнений у меня не возникало.

Когда в августе 2005 я, наконец, ступил на кампус Миддлсекса в компании с парой чемоданов, ноутбуком, теннисной ракеткой и любимой подушкой, меня накрыло ощущение дежа вю. Мне казалось, что я все здесь знаю, и когда я прошел регистрацию и получил направление в общежитие Линди-холл, ноги сами понесли меня в сторону здания с обложки каталога, чьи изогнутые линии я видел еще на подъезде, из окна такси. Я даже не удивился, когда узнал, что именно это здание и называется Линди-холл, и пошел искать свою комнату. Но удивиться мне все же пришлось, когда я увидел место, где мне предстояло прожить следующий год. Я ожидал, что меня – как и всех первокурсников по всей стране – поселят в маленькую комнатушку с одним окном, где с двух сторон от двери будут стоять две узкие кровати, два шкафа и два стола. Почему-то считается, что первокурсники обязательно должны жить парами, чтобы поддерживать друг друга в первые недели и месяцы новой жизни, но такое ощущение, что никто не задумывается о том, что проживание в тесном помещении с человеком, которого ты не знаешь и чьи привычки могут тебя раздражать, может оказаться гораздо большим поводом для стресса, чем одиночество. К моему изумлению, однако, оказалось, что в стране есть хотя бы одно высшее учебное заведение, где специалисты по психологии подростков приложили хоть сколько-то усилий, чтобы сделать существование данных подростков комфортным. Вместо маленькой комнатушки на двоих, за дверью меня ожидала гостиная с кухонным уголком, три одноместные спальни и ванная комната. На дверях спален висели таблички с именами тех, кому предстояло их занять – Рэй Окабе и Фернандо Фериа-младший. Судя по всему, первый год в Миддлсексе мне предстояло провести в компании с японцем и мексиканцем то ли из Южной Калифорнии, то ли из Бруклина. Как я уже говорил, университет гордился своим разнообразием и своей архитектурой – и мне предстояло наслаждаться и тем, и другим с первого дня.

Рэй и Фернандо появились в дверях одновременно. Они, конечно, были совершенно непохожи на то, как я их себе представлял. Рэй оказался не азиатским ботаником в очках и жилетке, а каким-то японским Джеймсом Дином – в кожаных штанах, с ярко-синей прядью в прическе, с мобильным телефоном у уха. Фернандо был невысокого роста, с татуировками на шее, руках и спине, с широчайшей улыбкой на лице, но то, как он нес себя, то, как вокруг него, казалось, поднимались еле заметные глазу завихрения энергии, ясно давало понять – это прекрасный парень, и его нужно иметь в своей команде, потому что если он окажется в команде противника, горе мне и всем нам. Фред, как он велел его называть, действительно оказался сыном мексиканских нелегалов и действительно вырос в Южной Калифорнии, так что я мысленно похлопал себя по плечу за успехи в дедукции.

Я не знаю, что за волшебники от психологии работают в администрации Университета Миддлсекс, и как им удалось настолько идеально подобрать нашу троицу, но мы подружились сразу, мгновенно, без лишних вопросов. Нам было по 18 лет, и каждый без капли сожаления оставил в родительском доме свою прошлую жизнь, чтобы здесь, в Северной Калифорнии, среди сосен, холмов, видов на океан и архитектурных излишеств, переосмыслить себя и превратиться в кого-то другого. Впрочем, из нас троих Рэй был меньше всего похож на человека, желающего превратиться в кого-то еще. Как и мы, он, конечно, стремился поскорее уехать от родителей, и не просто уехать, а пересечь для этого океан, но при этом ему было очень комфортно в своей шкуре. В первые месяцы мы с Фредом много экспериментировали со своим внешним видом, с помощью одежды и пирсинга пытаясь понять про себя что-нибудь новое, но прикид Рэя практически не менялся - кожаные штаны, брутальные ботинки, дорогие – и обязательно черные - свитера. Менялся лишь цвет пряди. Когда ярко-синяя краска смылась, мы увидели, что прядь на самом деле абсолютно седая. На следующий день она стала изумрудно-зеленой. И так до следующего раза.

Когда спустя три дня начались занятия, мы обнаружили, что каждый из нас составил свое расписание на первый семестр в полном соответствии со своим расписанием сна. Первым на занятия уходил я. Чем мне нравилась школа, так это понятным и привычным расписанием - утром позанимался, весь день свободен, и я не собирался отказываться от этой привычки. Фред, как он сам объяснил, вполне мог вставать по утрам, но считал, что не для того он навсегда покинул школу и полный малолетних братьев и сестер дом, чтобы вставать в такую рань. Поэтому его классы начинались не раньше 11 утра, и вставал он буквально за 15 минут до начала занятий. Рэй, чьи внутренние часы были почти на сутки впереди Калифорнии, и для которого наше утро было его полночью, выбрал на первый семестр классы, ни один из которых не начинался раньше двух пополудни. Иногда я успевал пересечься с Рэем до его ухода, но в целом, конечно, наше общение было сведено к вечерам и выходным. Этого времени катастрофически не хватало, чтобы поделиться друг с другом всем тем, чем мы хотели поделиться, и к тому моменту, как пришло время составлять расписание на второй семестр, мы синхронизировались настолько, что, не сговариваясь, выбрали классы, проходящие в одно и то же время. Это позволило нам начинать день с общего завтрака, встречаться между классами на ланч и приходить домой практически одновременно.

Довольно быстро нас окрестили «тремя мушкетерами». На всех вечеринках, концертах и ужинах мы появлялись вместе, девушки в тот первый год нам были совершенно не нужны, потому что в нас проходила очень интенсивная работа над собой – мы чувствовали себя змеей, скидывающей шкуру, птицей Фениксом перед тем, как сгореть и возродиться. Все это вызывало, конечно, некоторое удивление среди наших ровесников и потом уже, пару лет спустя, когда я стал ухаживать за Диной, она сказала мне: «Если честно, я думала, что тебя не интересуют девушки». Но вслух наши странности никто не обсуждал, полагаю потому, что одним из нашей троицы был Фред, а Фред, как я уже говорил, вызывал у плохо знавших его людей ощущение скрытой угрозы.

За обеспечение нашего дома техникой отвечал Рэй. Благодаря ему у нас в гостиной появился огромный телевизор, игровые приставки, навороченная кофемашина, принтер, сканер, куча проводов и басовитая музыкальная система. Сам он не выходил из дома без двух вещей – мобильного телефона и цифрового фотоаппарата. Рэй собирался стать фотографом… Хотя, что я говорю, он и был фотографом, его таланту не нужно было формальное обучение, но тем не менее он посещал классы по композиции и сторителлингу, очаровывал своих профессоров и их ассистенток, и к концу первого семестра получил предложение сделать свою первую выставку. Каково же было наше с Фредом удивление, когда мы обнаружили, что единственными героями выставки являемся мы сами. Все эти месяцы Рэй скрупулезно регистрировал происходящие с нами изменения – новую одежду, новое поведение, новые прически – и собрал это все в историю, которую назвал «Два Феникса. Перерождение вчерашних школьников». На открытии Рэй был в прекрасном настроении, смеялся и разговаривал со всеми, но когда корреспондент университетской газеты попросил его сфотографироваться с нами, героями его истории, Рэй замешкался и отказался, сославшись на то, что фотографу не пристало быть по другую сторону объектива.

При этом нельзя было сказать, что Рэй неуклонно соблюдал это правило. За эти месяцы у меня уже накопилась своя коллекция наших фотографий, и в ней были и мои портреты с Рэем, и общие фотографии с больших тусовок, и Рэй с Фредом. Однако ни одной фотографии нас троих действительно не было. Когда мы разгоряченные и восторженные от увиденного и от внимания к собственным персонам вернулись домой, я предложил запечатлеть этот момент – не для университетской газеты, а для нас самих. «У нас нет ни одной фотографии вместе», - начал я, и Фред тут же меня поддержал, но Рэй как-то мгновенно помрачнел и отказался даже обсуждать этот вопрос.

На следующий день была суббота и, вернувшись домой после ужина, мы залипали в гостиной, решая, чем заняться. Как обычно, в этом нам помогала пара джойнтов, со знанием дела скрученных Фредом. Но в этот раз у него был какой-то новый стафф, оказавший на меня (да и на всех нас) очень странное воздействие. Несмотря на выработавшуюся за годы толерантность, я был накурен до состояния, в котором все происходящее казалось призрачным, мне казалось, что я вижу сон. Все это не мешало мне полностью осознавать себя в моменте, а самое главное – запомнить все происходившее до мельчайших деталей. Когда первый джойнт подошел к концу, Фред достал второй, затянулся и сказал:

- Слушай, Рэй, а в чем прикол? Почему ты отказался вчера с нами фотографироваться?

Он затянулся еще раз и передал самокрутку Рэю. Рэй рассеяно принял её и уставился на горящий кончик. Он начал было говорить, прервал себя, снова уставившись на огонек. В комнате повисло ожидание какого-то признания. Наконец, Рэй затянулся, передал самокрутку мне, выдохнул и сказал:

- Я просто не очень понимаю, как вам это объяснить. Потому что это смешно и глупо, но я ничего не могу с собой поделать. Дело в том, что в Японии считается, что если сфотографироваться втроем, то человек, стоящий посередине, вскоре умрет. Это все, конечно, глупое суеверие, но ведь у всех нас есть какие-то…

Его голос замолк. Мы переваривали услышанное. Конечно, это звучало глупо и смешно, ведь мы-то постоянно фотографировались с кем-то втроем, мы делали это всю жизнь, совершенно не задумываясь о возможных последствиях, и вот они мы, живы-живехоньки, и никто и не думает умирать. А с другой стороны…

- Рэй, ну ведь это же суеверие! – заговорил, наконец, Фред. - Ведь вы же фотографируетесь большими группами, и никто не считает, что тот, кто оказался посередине, обязательно скоро умрет.

Это другое. Речь именно о фотографиях втроем.

Но ведь в других странах фотографируются втроем, и со всеми всё в порядке, - вступил в разговор я.

- Во-первых, откуда ты знаешь, что все в порядке? – ответил Рэй. – Во-вторых, может быть, фотография только на японцев так влияет.

- Рэй, чувак, я тебя просто не узнаю! Ты ли это все говоришь?

- Слушайте, я знаю, что все это звучит странно, но у меня нет ни одной общей фотографии с родителями, понимаете? У нас просто так не принято.

Вообще всё это звучало фантастически, и было видно, что разговор не приносит Рэю никакого удовольствия. С другой стороны, ему очевидно необходимо было выговориться. Если уж он заговорил об этом, то, возможно, он хочет, чтобы его разубедили? Эта мысль показалась мне достойной попытки.

- Рэй, давай рассуждать логически. Предположим, что у всех нас есть душа, и что это такая тонкая материя, которая сложно поддается объяснениям. Предположим, даже, что душа у всех разная – то есть, она, конечно, же у всех разная, но я имею в виду другое – что душа зависит от национальности. Предположим, опять же, что процесс фотографирования втроем действительно имеет какой-то зловещий эффект на души японцев, который приводит к тому, что снимись три японца втроем – и спустя некоторое время тот, что был посередине, умрет. Но! Рассуждая логически дальше, разве нельзя представить, что это суеверие становится недействительным, если в процессе фотографирования принимают участие не только японец и его японская душа, но и другие люди, например, американцы, как мы с Фредом…

- Сам ты американец, - перебил меня Фред. – Я лично мексиканец, у меня совершенно точно есть душа, и она совершенно точно, черт побери, не боится никаких фотоаппаратов! Более того, у нас, мексиканцев, души вообще не боятся смерти, поэтому я кого хочешь могу защитить от всей этой потусторонней белиберды.

Рэй смотрел на нас неуверенно. Кажется, еще немного, и он бы согласился со всеми нашими доводами. В воздухе плавал дым от косяка, из колонок раздавался Моррисон со своими жалобами на странности окружающих людей. Я подумал о том, как в тему была музыка и рано сгустившаяся синева за калифорнийской зимы за окном. В этот момент в дверь постучали. Была суббота и наши соседи пришли позвать нас на вечеринку в честь чьего-то дня рождения.

Мы так и не закончили тогда тот разговор и довольно долго не возвращались к нему, хотя не раз и не два он вставал у меня перед глазами как отчетливая галлюцинация. Мы не обсуждали эту тему друг с другом, но я заморочился небольшим исследованием на стороне, прошерстил все доступные мне источники по японским суевериям и нашел подтверждение тому, что такое поверие действительно существует. После этого я тайком от Рэя с Фредом обошел всех шестерых японцев Миддлсекса, и, ссылаясь на класс по фольклору и суевериям, расспросил их про фотографии и правило трех. Все шестеро подтвердили мне, что фотографироваться втроем – дурная примета, а на вопрос, фотографировались ли они когда-нибудь втроем, двое ответили мне, что да, но всегда стояли сбоку, а не посередине, и никогда не фотографировались втроем с другими японцами. Остальные четверо посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Похоже, мы с Фредом недооценивали силу предубеждения, сформировавшуюся за полтора века. Однако же эти разговоры навели меня на мысль о том, как уговорить Рэя на совместную фотографию, а вскоре произошло событие, которое – нет худа без добра – облегчило мою затею.

В начале мая, когда мы вовсю уже готовились к первым экзаменам, Рэй сообщил нам, что осенью не вернется в Миддлсекс. Мне кажется, я молчал минут пять прежде, чем смог выдавить из себя хоть слово.

- Но почему???

Оказалось, что после той судьбоносной выставки в конце первого семестра, с ним связалась какая-то галерея из Лос-Анжелеса и предложила устроить выставку этих фотографий у себя. Фотографии разошлись как горячие пирожки, Рэй получил свой первый гонорар и комиссию на съемку новой истории. Пока я занимался историей японских суеверий, а Фред устраивал многочасовые киномарафоны, Рэй снимал. И снимал. И снимал. В марте прошла его вторая выставка – выставка, о которой он даже не сказал нам. Ну и так далее. К началу мая у Рэя был список галерей и агентств, желающих поработать с ним, и он не видел нужды продолжать свое обучение, откладывая то, чем изначально хотел заниматься, еще на три года. Естественно, что как бы ни дороги были ему наши с ним отношения, они тоже не стоили того, чтобы откладывать мечту. Хотя, если верить Рэю, расставался он с нами с тяжелым сердцем.

Так как продолжать обучение он не собирался, Рэй не видел и смысла сдавать экзамены. Его первый заказ уже ждал его, и он собирался улетать буквально через несколько дней. Прощальная вечеринка была назначена на субботу. В субботу Фред вернулся со встречи со своим дилером загадочно улыбаясь и жестом фокусника открыл перед нами коробочку. Там лежало три таблетки. Мы переглянулись.

- Я знаю, что мы типа не такие, - начал Фред, - но я реально благодарен вам, парни, за этот год, и я, я люблю вас, чуваки. – Голос его ушел в шепот и немного задрожал, но потом он рассмеялся и продолжил уже как всегда. – Завтра Рэй уедет, и черт его знает, когда мы снова встретимся. Давайте оторвемся по полной и проведем эту ночь в любви.

Рэй внимательно посмотрел на Фреда, взял таблетку и закинул ее под язык. Я последовал его примеру. Последним был Фред. «Ждем полчаса», сказал он, и мы разошлись по своим комнатам собираться.

Когда минут через двадцать меня накрыла первая теплая волна любви, я вдруг осознал, что буквально через несколько часов Рэй уедет, наша троица распадется, и у нас не останется ни единого свидетельства этих месяцев вместе. Затем я вспомнил свои разговоры с японцами и идею, на которую они меня навели.

- Рэй, - обратился я, заходя к нему в комнату. – Послушай. Я все понимаю, но, чувак, ты уезжаешь, и я не могу не попробовать еще один раз. Давай сфотографируемся все вместе. Наши не-японские души защитят тебя и себя от смерти. И к тому же ты не будешь стоять посередине, так что тебе совершенно точно ничего не грозит.

- Офигенная идея, - сообщил подошедший из своей комнаты Фред. – Как я вообще об этом раньше не подумал. Если ты не посередине, тебе же вообще ничего не грозит! А мы в это не верим, поэтому нам тоже ничего не грозит. Давай, чувак, почувствуй нашу любовь!

Полагаю, что дело было, конечно, в экстази. Именно поэтому Рэй почему-то не стал больше спорить, зато вдруг достал откуда-то из-за двери непонятное приспособление. «Это специальная палка, чтобы снимать самого себя, - объяснил он. – В Японии такими уже лет 10 пользуются». Он установил на нее свою камеру, и мы выстроились в кадр. Сначала рядом с Рэем оказался я, а Фред стоял справа от меня. Сделав несколько кадров, мы с Фредом поменялись местами, теперь он стоял посередине. Рэй выглядел достаточно расслабленно, но все время держался как будто чуть в стороне от нас. А затем я не очень понял, что произошло, но Фред оказался слева от Рэя, Рэй на автомате нажал на кнопку, и… как говорили в старые времена, «вылетела птичка». Рэй дернулся, палка с фотоаппаратом чуть не выпала у него из рук, но её вовремя подхватил Фред.

- О, Господи, Рэй, чувак, прости меня! – скороговоркой заговорил он. – Я думал, мы закончили сниматься и просто пошел вон из кадра… Давай немедленно удалим эту фотографию, вот и всё, как будто её и не было. – Фред действительно включил камеру в режим просмотра, и на экране показалась наша троица. Даже мимолетного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Фред не выходил из кадра, а смотрел прямо в камеру. Но мимолетный взгляд это всё, что у меня было, потому что в следующую секунду Фред нажал на кнопку «стереть», и фотография исчезла. – Вот видишь, всё, нет её! Она не просуществовала и минуты, - продолжил он, но в голосе его чувствовались виноватые нотки.

Я посмотрел на Рэя. Он, казалось, превратился в соляной столб и был сейчас не здесь и не с нами. Испугавшись, я начал тормошить его, и через несколько секунд он пришел в себя. Ни слова не говоря, он забрал у Фреда фотоаппарат и ушел в свою комнату, тщательно прикрыв за собой дверь. Любовь к своим друзьям и ко всему миру, накрывшая меня волной буквально полчаса назад, куда-то пропала, уступив место опустошенности. Что я мог сказать Фреду и что он мог ответить мне? Единственное свидетельство его намерения было уничтожено, мотивацию его поступка я мог понять, но не мог принять, но главное, что я чувствовал себя не менее, а даже более виноватым – ведь именно я пришел уговорить Рэя на этот прощальный снимок. Я и раньше понимал, что суеверие, живущее в Рэе, сильно, но теперь убедился в этом эмпирически и очень опасался, что мой друг внушит себе что-то, что приведет к его саморазрушению. Я постучал к нему в дверь, но он не ответил, продолжая собирать свои чемоданы. Внезапно я почувствовал, как меня покинули все силы и еле-еле добрался до дивана, где и уснул мгновенно.

Когда я проснулся, Рэя уже не было. Фред спал прямо на ковре, тоже не дойдя до своей спальни. Я осторожно обошел его и пошел в ванную. Принимая душ, я пытался понять, как так произошло, что буквально за пару часов я лишился двух своих лучших друзей. Я собрал свои учебники, какое-то количество вещей, забронировал через сайт гостиницу неподалеку от университета, заказал такси и уехал, так и не разбудив Фреда. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Рэя больше не было, как общаться с Фредом я пока не понимал.

Спустя несколько дней я получил письмо от Рэя. Он просил прощения за то, что уехал не попрощавшись, и обещал всегда оставаться на связи. В письме не было ни слова о Фреде. Я был на седьмом небе от счастья от того, что Рэй не исчез из моей жизни навсегда, но совершенно не понимал, как ему отвечать, и просить ли мне самому прощения за инцидент, случившийся, как я считал, по моей вине. До хладнокровия моего кумира Холмса мне было как до Луны и не будучи в состоянии справиться с собой, я выплеснул на экран все, что не давало мне покоя. Я написал ему, как я счастлив, что он все же решил написать мне. Я написал ему, как я несчастен, потому что чувствую себя виноватым за то, что не оценил глубину сидящего в нем убеждения. Я попросил прощения и умолял его всегда держать меня в курсе своих дел. Письмо далось мне с большим трудом, но, отправив его, я ощутил прилив сил и готовность вернуться в общежитие и даже встретиться и поговорить с Фредом. Не прошло и десяти минут, как я получил ответ от Рэя. Он писал, что все произошедшее заставило его по-новому взглянуть на свои суеверия, и что он уверен, что впереди его ждет долгая и счастливая жизнь.

Прошло почти девять лет. Все это время мы не только переписывались с Рэем, но и встречались с ним раз в год, всегда 7 мая, отмечая еще одну годовщину, когда страшное японское суеверие оказалось не властно над ним. Казалось, что воспоминание о той ночи действительно больше не тревожило его, но каждый раз, когда Рэй летел на очередное задание, он сообщал мне все подробности своего перелета. Обычно он присылал письмо, но позавчера он почему-то позвонил мне, чтобы сообщить, что летит из Барселоны, где этот везунчик провел всю зиму, в Дюссельдорф. «Чем ты летишь?» - спросил я его. «Germanwings», - ответил он. «Непохоже на тебя, ты же всегда летал первым классом», сказал я. «Да вот, как-то так вышло», - ответил он. Вчера самолет авиакомпании Germanwings, летевший из Барселоны в Дюссельдорф, разбился во Французских Альпах. Не выжил никто. А я уже сутки думаю, девять лет с момента фотографии – это много или мало, это скоро или не очень?





  • 1
Ух ты, вот это захватывающе, пиши ещё.

Захватывающий и очень красивый текст!!!

(Маленькими буквами из под стола: меня только смутило название университета)

спасибо, Любочка
а название университета - во-первых, оказывается такой действительно есть, только в Лондоне. а во-вторых, я просто вспомнила книгу Евгенидиса Middlesex )))

естественно, я сначала зациклилась на "ну ведь Middleчто-то другое!" (не в том смысле, что должно быть биографически, а просто напомнило и пыталась вспомнить; потом стала пытаться вспомнить что за штат, потом вбила Middlesex в гугл и мне почему-то первым результатом попался тот, который в New Jersey, потом уже я вспомнила другое название -- но все время рассказа, не оставляло смутное впечатление, что Middlesex как-то очень East Cost звучит, а не северно-калифорнийски.... но это наверное мои заморочки :)

а кто-то еще из группы выложил свои работы в открытый доступ?

неа. одна девочка выложила для френдов. и все
Middlesex действительно звучит не очень по северно-калифорнийски, но меня это как-то не волновало ))

  • 1
?

Log in